Вера разложила семь одинаковых букварей. На одном дети увидели фамилию — и потребовали убрать ученика

Вера разложила на столах семь букварей. Книги были новые, но выглядели так, будто их сделали по старым меркам: тяжёлые, в синей клеёнчатой обложке, с буквами размером почти с ноготь. На первой странице каждого методист написал карандашом имя ученика.

На седьмом стояло: «Геннадий Павлович Лосев».

Вера перечитала имя и перевернула букварь. На обороте был круглый штамп районного центра и инвентарный номер. Больше ничего.

До занятия оставалось сорок минут. За окном темнел двор с тремя голыми клёнами. В коридоре уборщица везла ведро, колёсико тележки постукивало на каждом стыке линолеума. Вера держала книгу обеими руками. На пальцах ещё оставался мел: она трижды писала на доске сегодняшнюю дату, потому что первая двойка всё время пыталась стать лебедем.

Дверь открылась без стука. Первой вошла Анна, за ней Илья. Анна принесла термос и пакет с бутербродами, хотя Вера утром просила ничего не привозить. Илья оглядел семь столов, поправил один стул и сказал:

— Нормально тут.

Вера положила букварь на место. Синяя обложка легла точно между краями стола.

— У меня Лосев в группе.

Илья не сразу понял. Потом прочёл карандашную надпись и перестал трогать стул.

— Какой Лосев?

— Тот.

Анна поставила термос на подоконник. Крышка качнулась и легла боком.

После смерти отца дети почти не произносили фамилию его бывшего партнёра. Если имя всё же всплывало, разговор быстро превращался в перечень: цех закрыли, долг остался, отец потом год ходил по знакомым, Геннадий исчез. Кто кому что обещал и на чьей подписи держалось общее дело, Вера уже не пыталась выяснить. Муж рассказывал одно. Геннадий однажды, ещё до похорон, сказал другое. Дети всё решили давно и окончательно.

— Ты сейчас пойдёшь к начальнице, — сказал Илья. — И объяснишь, что его здесь не будет.

— Она не начальница. Координатор.

— Тем более. Пять минут разговора.

Вера села за преподавательский стол. В ящике лежали запасные карандаши, точилка и связка ключей от шкафа. Договор она подписала три дня назад — на двенадцать недель, с испытательным сроком. Первый договор после смерти Сергея. До этого были пенсия, дача, документы, поездки в поликлинику с его карточкой, которую уже некому было предъявлять. Теперь в сумке лежал пропуск с её фотографией и словом «преподаватель».

Она закрыла ящик.

— Он записался как все.

— Мам, не надо вот этого, — Анна говорила тихо, но каждое слово укладывала отдельно. — Ты знаешь, что он сделал с папой.

— Я знаю, что вы так считаете.

— Мы не «так считаем». Мы это прожили.

Илья взял седьмой букварь и прижал ладонью к столу.

— Если он сюда придёт, это будет выглядеть так, будто всё забыто. Будто можно было оставить отца с долгами, а потом спокойно сесть перед его женой и учить буквы.

— Здесь не про папу будут учить.

— А про что? Про букву «Г»?

Вера забрала книгу. На синей клеёнке остался бледный след от ладони Ильи. Она поставила букварь обратно. Илья усмехнулся, но руку убрал.

В центр входили со двора, через длинный пандус. Вера увидела из окна мужчину в тёмной куртке. Это был не Геннадий, а один из учеников — Виктор Николаевич. Он приехал слишком рано и теперь курил у урны, держа ярко-зелёный пакет из магазина бытовой химии со сменной обувью.

До начала оставалось тридцать семь минут.

— Я сейчас позову Тамару Сергеевну, — сказала Вера.

— Вот и хорошо, — ответил Илья.

Координатор пришла через минуту. На шее у неё висел бейдж, к рукаву прилипла короткая белая нитка. Она выслушала Веру стоя, не снимая очков, потом посмотрела список группы.

— Он подал документы, получил место, — сказала она. — Жалоб на него в центре нет. Если есть причина, связанная с занятием, скажите.

— Причина связана не с занятием, — ответил Илья. — Этот человек был партнёром нашего отца.

— Я поняла.

— Не думаю.

Тамара Сергеевна поправила очки.

— Возможно. Но у меня первый урок через тридцать четыре минуты и набранная группа из семи человек. Исключать одного по семейной просьбе я не буду. Вера Сергеевна может вести всю группу. Если не может, лучше решить до начала: я отменю занятие и буду искать другого преподавателя.

Она сказала это без нажима, как говорят, что запасной ключ лежит у вахтёра, а чайник после шести надо выключать из розетки.

— То есть вы выбираете его? — спросила Анна.

— Я никого не выбираю. Я отвечаю за группу.

Тамара Сергеевна посмотрела на Веру:

— Подумайте. Я буду у себя.

После её ухода тележка уборщицы снова застучала в коридоре. Виктор Николаевич докурил и вошёл в здание. До занятия оставалось двадцать девять минут.

Илья прошёл к окну.

— Папа бы отсюда вышел.

Вера вытерла большой палец о край ладони, но мел только размазался.

— Папа не подписывал этот договор.

— Удобно.

— Неудобно, — сказала Вера. — Домой мне потом тоже неудобно ехать.

Анна быстро подняла на неё глаза. Вечерний автобус ходил раз в сорок минут и останавливался в четырёх кварталах от дома. Все недели, пока Вера оформлялась в центр, дочь повторяла: «Да не думай об этом, я заберу». В Верином расписании дорога домой была записана одним словом: «Аня». Автобус в это слово не помещался.

— Если ты оставишь его, я не приеду, — сказала Анна. — Не сегодня. И дальше тоже.

— Я услышала.

— Тебе всё равно?

Вера провела пальцем по краю седьмой обложки. Под клеёнкой застрял маленький пузырёк воздуха.

— Нет.

— Тогда убери книгу.

На остальных столах лежали такие же книги. У Виктора Николаевича, у Зинаиды Андреевны, у молчаливой женщины по имени Лариса. Эти фамилии ничего не требовали от Веры. Их можно было произнести и сразу забыть. Фамилия Лосева тащила за собой старый цех, Сергея, детей, похоронный костюм Ильи, конверт с неоплаченными счетами.

Но на столе лежал не конверт.

На столе лежал букварь, выданный центром с первого по двенадцатое занятие.

Убери одну книгу — и семейный список врагов станет её первым рабочим документом.

Вера открыла шкаф. Ключ дважды царапнул металл, прежде чем попал в замок. Она достала коробку белого мела и положила два кусочка на край доски.

Седьмой букварь остался на месте.

— Я буду вести семерых, — сказала она. — Все двенадцать недель.

Илья обернулся.

— Тогда не говори потом, что не знала, кого выбрала.

— Я выбрала работу, на которую согласилась.

— С ним.

— С группой.

Анна взяла термос. Бутерброды остались на подоконнике.

— Мам, это очень некрасиво.

Вера посмотрела на часы.

— Не ждите меня после урока.

Дети ушли за восемнадцать минут до начала. Дверь закрыли аккуратно. Замок щёлкнул почти неслышно.

Это было тяжелее, чем если бы Илья хлопнул ею так, чтобы задрожало стекло.

В классе снова стало слышно тележку. Потом она укатила в другой конец коридора. Вера подняла крышку термоса с подоконника, закрутила её и поставила рядом с бутербродами. До занятия оставалось четырнадцать минут.

Потом начали входить ученики. Виктор Николаевич поставил зелёный пакет под стул. Зинаида Андреевна долго снимала пальто и извинялась, что у неё холодные руки. Лариса села ближе к доске. Геннадий Павлович появился последним, без трёх минут семь.

Он увидел Веру, остановился и снял шапку.

— Добрый вечер, Вера Сергеевна.

— Добрый вечер. Ваше место у окна.

Он прошёл к седьмому столу. Не спросил о Сергее, не попытался объясниться, не сделал вид, что они незнакомы. Просто сел и открыл книгу там, где лежал бумажный язычок-закладка.

Семь книг были открыты.

Вера взяла мел. Первая линия вышла слишком бледной. Она нажала сильнее, и кусочек хрустнул в пальцах.

— Сегодня начнём с коротких слов, — сказала она.

После занятия Геннадий задержался, чтобы застегнуть тугую молнию на куртке. Вера стирала доску. Он дошёл до двери и сказал:

— До следующего вторника.

Вера выжала тряпку над ведром.

— До вторника.

Больше они не сказали ничего.

Автобус Вера ждала двадцать семь минут. Остановка была пустая, скамейка — мокрая после дневного дождя. Она стояла под стеклянной крышей и держала сумку перед собой. В сумке лежали пропуск, недоеденные бутерброды и мелкая крошка мела. Проезжавшие машины ненадолго высвечивали расписание на столбе, потом оно снова уходило в темноту.

Анна не приехала ни во вторник, ни в четверг. Илья не звонил. В семейном чате появлялись фотографии чужого кота, объявление о продаже дачного насоса и поздравление двоюродной тёти. Верины сообщения оставались без ответа. После второго — «Урок закончился, еду домой» — она перестала писать.

Дорога занимала час и десять минут. Иногда автобус уходил перед самым её носом, и приходилось ждать следующий. Испытательный срок от этого не становился короче. Каждый вторник и четверг Вера приходила раньше, проветривала класс, раскладывала семь книг и писала дату на доске.

Геннадий занимал место у окна. Он путал похожие буквы, медленно водил карандашом по строке и задавал вопросы только по уроку. Вера отвечала так же, как остальным. Ни тише, ни подробнее. Когда он однажды пропустил занятие, его букварь остался закрытым. Вера не спросила почему.

К четвёртой неделе синие обложки уже не блестели. У Виктора Николаевича загнулся угол. Зинаида Андреевна подклеила корешок полоской прозрачного скотча. На книге Геннадия карандашная фамилия стала почти неразборчивой от ладоней.

После очередного урока ученики ушли. Вера собрала семь букварей в стопку. Верхний раскрылся на середине: Геннадий не дописал строку и оставил карандаш между страницами.

Вера не стала дописывать её за него. Закрыла книгу и положила к остальным.

Рядом с доской в лужице воды сохла тряпка. На Вериных пальцах белел обычный мел. Телефон в сумке молчал.

До автобуса оставалось двенадцать минут.

Если история вас зацепила, можно поддержать редакцию кнопкой «Поддержать автора» под статьёй. Сейчас мы собираем на новую эргономичную клавиатуру для редактора.

Должна ли семейная обида решать, кого человек имеет право учить на своей работе?

Литературная история. Все персонажи и события вымышлены...или нет?